Подзаборники

У Жаника есть работа.

На эту работу я его не устраивала, зарплату не обещала и вообще предпочла бы, чтобы он занимался чем-нибудь другим. Но, видимо, раз в доме столько женщин, а мой муж – бывший пограничник (хотя пограничников бывших не бывает), граница должна быть под охраной.

Поэтому Жаник охраняет периметр.

У него три поста.

Первый – слева от веранды, за голубой елью. Нужно пересечь газон, и там начинается забор наших соседей. Соседи совершенно замечательные. Проблем с ними нет.

Проблема приезжает с пятницы по воскресенье.

Сиба-ину.

Она тоже совершенно замечательная. И, надо отдать ей должное, никогда не лает. Зачем лаять, если можно подойти к забору, немного порычать и подождать?

Этого достаточно.

Мне иногда кажется, что Жаник уже в пятницу знает, что она приехала. Он сидит на диване и следит. Ждёт.

И вот сиба появляется у забора.

Жаник стартует.

Если я рядом, всё происходит почти прилично. Он молча несётся через поляну, потом ходит вдоль забора, с той стороны ходит сиба, а следом за Жаником подтягивается его группа поддержки.

Первой, конечно, Филя – заместитель Жаника. Никто её на эту должность тоже не назначал, но в нашей семье вообще много самозанятых. Где Жаник – там Филя.

Следом могут прибежать Моня и Рика. Белла не пойдёт. Дольче тоже. Сильвия тем более – это вообще не её уровень проблем.

Если рядом стою я, мои обычно не лают. Гости иногда пытаются внести свой вклад в международный конфликт, но довольно быстро узнают, что в Cavalier Hall существуют правила.

Совсем другое дело, если меня нет.

Тогда Жаник, видимо, считает, что получил всю полноту власти.

И начинается.

Первым лает он. Следом Филя. Потом девчонки. Через несколько секунд у забора уже работает полноценная делегация.

Я выхожу на лай.

Иногда достаточно хлопнуть в ладоши.

Если они ещё способны вспомнить, что кроме сибы в мире существую я, головы поворачиваются в мою сторону.

Если не способны – приходится идти ближе.

– Я всё вижу!

Жаник смотрит на меня.

Замолкает.

Филя замолкает.

Остальные тоже постепенно вспоминают о мирном сосуществовании.

Но иногда вождь уже настолько вошёл в роль, что дипломатические методы не помогают.

Тогда я беру его на руки.

– Всё. Вождь арестован. Пошли домой.

И несу Жаника через поляну.

За мной уныло плетётся вся делегация, только что готовая защищать родную землю до последней миски.

Сиба остаётся за забором.

Полагаю, вполне довольная результатом.

Второй пост находится у въездных ворот.

Там снизу есть щель. Собака через неё не пролезет, зато прекрасно видно, что происходит на дороге.

А посмотреть есть на что.

Наш дом стоит на повороте. По деревне ходят люди, ездят машины, гуляют собаки. Но особенно Жаник ждёт вечера.

Через дорогу живут два цвергшнауцера.

Они горластые.

И когда выходят гулять, Жаник считает своим долгом обсудить с ними текущую политику, последние новости деревни и вообще рассказать всё, что он о них думает.

Здесь остановить дискуссию сложнее.

Цверги отвечают. Наши отвечают на ответ. Филя, разумеется, при исполнении.

Я давно поняла, что перекрикивать несколько собак – занятие довольно бессмысленное. Поэтому просто подхожу к Жанику вплотную.

– Жан. Я всё вижу.

Он смотрит на меня.

И замолкает.

Вот это «я всё вижу» у нас вообще универсальная формула.

Что именно я вижу, Жаник, наверное, понимает лучше меня.

Третий пограничный пост – у стоянки.

Там стоят машины, растёт сирень, а за забором живут другие наши соседи.

Раньше у них был лабрадор Лучик. В этом году его не стало. Ему было четырнадцать.

А ещё там живёт Ванечка, младший школьник.

Ванечка любит подойти к забору и поговорить.

Он что-то рассказывает собакам, собаки отвечают – и довольно быстро выясняется, что представления о Ванечке у членов моей стаи совершенно разные.

Часть девочек уверена: если человек находится с той стороны забора и разговаривает, ничего хорошего от него ждать нельзя.

И начинают лаять.

А Жаник – нет.

Потому что Жаник с Ванечкой знаком.

Когда Жан был маленьким, мы гуляли за территорией и встречали Ванечку с Лучиком. Потом так же гуляла Филя. Для них Ванечка существует не только в виде головы и голоса за забором.

Они знают, кто это.

И вот здесь мне всегда особенно интересно наблюдать за собаками.

Один забор.

Один мальчик.

Для одной собаки – чужой.

Для другой – знакомый Ванечка.

Правда, есть у этого участка ещё один персонаж.

Чёрный кот с белой манишкой и белыми тапочками.

Он иногда сидит в окне соседского дома и смотрит на нашу стаю. Иногда приходит к нам. Иногда оставляет убитую добычу. А иногда, насколько я могу судить, приходит исключительно для того, чтобы показать собакам своё лицо и убежать.

Но это уже другая история.

Я не запрещаю своим собакам лаять всегда.

Мне вообще не нужна стая плюшевых игрушек, которые должны лежать красиво и вести себя безупречно.

Иногда я вижу: день был скучный. Или они долго сидели дома, потому что мы кого-то ждали. Потом дверь открывается, вся компания вылетает на участок – а там, как по заказу, приехала сиба.

Ну пусть.

Я даю им несколько минут побыть собаками.

Побегать.

Полаять.

Построить морды под забором.

Обсудить свои собачьи дела.

А потом – всё.

Хватит.

У нас есть соседи. Есть люди. Есть правила.

Например, в шесть утра лаять нельзя.

Я встаю рано, собаки тоже выходят рано, но деревня в это время спит. И мои знают: утром мы гуляем тихо.

После девяти можно позволить себе чуть больше.

Иногда – вечером перед сном.

Получается странная система.

Я устанавливаю правила их жизни.

Но и они давно установили правила моей.

Я знаю, кто побежит к какому забору. Кто останется лежать. Кто первым заведётся. Кого достаточно позвать. К кому придётся идти. А кого в конце концов надо взять под мышку и объявить арестованным.

Когда-то я думала, что хорошая собака – это собака, которая делает то, что сказал человек.

Теперь вокруг меня целая стая, и я думаю несколько иначе.

Мне важно, чтобы они слышали меня.

Но не менее важно мне самой слышать их.

Наверное, поэтому иногда я стою на веранде и смотрю, как маленький кавалер кинг чарльз спаниель в очередной раз отправляется охранять наш огромный мир от совершенно мирной сиба-ину, и думаю:

Если бы мне лет пятнадцать назад рассказали, какой будет моя жизнь сегодня, я бы, наверное, просто рассмеялась.

Не потому, что это была бы совсем не моя жизнь.

А потому, что к ней всё вело совсем не напрямую.

Пожалуй, чтобы это объяснить, придётся начать гораздо раньше.

С той девочки, которая когда-то очень хотела собаку.

Брат

– С психами я драться не буду!

Мальчишка опустил кулаки и попятился назад.

Ему было лет восемь. Димке – шесть. И выглядел он гораздо внушительнее моего брата. Димка в те годы был очень худой, невысокий и вообще напоминал Кащея.

Но сейчас этот Кащей поджал губы, выпучил глаза, сжал кулаки и пошёл на противника, вращая руками, как мельница.

Я стояла у него за спиной.

Мне было пять лет.

Мне было страшно.

Но это была наша битва.

Вокруг собрались ребята. Старшие мальчишки пришли на наше поле и начали задираться – вызывали младших один на один.

И вот выбрали Димку.

Зря.

Димка наступал.

Мельница крутилась.

Мальчишка пятился.

Его приятели уже смеялись над ним.

– С психами я драться не буду! – повторил задира и вернулся к своим.

Мы с Димкой повернулись и медленно пошли прочь.

До угла дома.

А там схватились за руки и рванули домой.

Счастливые.

Победители.

Хотя, честно говоря, никто ни с кем даже не подрался.


Девять месяцев преимущества

– Дим, давай поборемся!

– Опять? Ну давай.

Через пару минут я уже кричала:

– Всё-всё! Отпусти! Не держи меня!

Я обиженно отходила.

Димка смеялся.

Он никогда не делал мне больно. Просто каким-то образом скручивал мои руки так, что драться дальше было невозможно.

До истории с «мельницей» у меня была теория: Димка старше меня на девять месяцев. Он был щуплым, я – крепкой девочкой, но в наших битвах всё равно всегда выигрывал. Я считала это временной несправедливостью.

Девять месяцев!

Вот сравняемся – тогда посмотрим.

Особенно удачным временем для реванша мне казался май, сразу после моего дня рождения.

У меня было целых три месяца до Димкиного.

Ровесники!

– Димка, ну держись!

Через несколько минут:

– Ой, отпусти меня...

Ну почему?!

После истории на поле я перестала устраивать спарринги с братом.

Девять месяцев явно были ни при чём.


Не наряжайте нас на улицу

– Ба-а-а! Мы на поле к ребятам!

Бабушка оглядывала нас.

– Да что ж вы опять как с паперти – в грязном и рваном? Родители в выходные красивые вещи привезли!

– Не, ба-а-а! Порвём – ругаться будете. Приедут в выходные, тогда и наденем!

И мы убегали.

На поле собиралась большая компания.

Играли в ножички, штандер-стоп, казаков-разбойников, сбивали палками банки.

– Людк, давай за нашу команду в вышибалы! А то вы опять с Димкой всё выиграете!

Или:

– Димк, ну хорош! Дай и нам мячик!

Я старалась не отставать от брата.

Но если моя команда проигрывала, я потом бубнила:

– Всё. Завтра играем в одной команде.


Баба Валя и дед Вася

До школы мы с Димкой жили за городом у бабушки и дедушки.

Город, из которого к нам приезжали родители, я почти совсем не помню.

То, что помню, почему-то серого цвета.

А дача – всегда солнце.

Сирень.

Малина.

Лес.

Грибы.

Ягоды.

Лай Геста.

Кудахтанье кур.

Звуки из дедушкиной мастерской.

И бабушкино:

– Вы куда опять полезли? В ягоды? Они же ещё не созрели!

Тишина.

Мы с Димкой замирали.

– Ба-а-а... А как ты поняла, что мы в огороде?

– Тихо стало!

И действительно.

Подозрительно тихо.

– Люд, пойдёшь смотреть? Цыплята проклюнулись!

– Дим, бежим!

Мы неслись смотреть цыплят.

– Ба-а-а, а лампа зачем?

– Чтобы не замёрзли.

На улице требовалась уже другая осторожность.

– Дим, бежим, пока петух не вышел! Опять клеваться будет!

Куры, индюки, кролики, поросёнок, кошки, Гест.

Огород.

Сад.

Лес.

Поле с ребятами.

Всё это было одним огромным светлым миром.

И где-то посреди него бабушка могла уснуть с вязаньем.

– Ба-а-а, а почему ты спишь сидя с вязаньем?

А дедушка – включить телевизор и тоже уснуть.

– Де-е-ед, а зачем ты включаешь телевизор, если всё равно его не

смотришь и спишь?

– Мы так отдыхаем.

Очень удобное объяснение.

Баба Валя занималась всем сразу.

Домом.

Животными.

Нами.

Мы ходили с ней в лес за грибами и ягодами.

Дед Вася был человеком совсем другого склада.

– Дед, расскажи про войну.

– Нечего там рассказывать.

И всё.

Или из мастерской:

– Димка! Не смей трогать мой инструмент!

Или со двора:

– Ну что вы на заборе повисли? Родители через час только приедут!

И почти сразу:

– Слезли с чердака! Димка, опять ты придумал чего? Идите на поле!

Мы все его немного побаивались.

Даже взрослые.

Но я очень хорошо помню одно утро.

Солнце пробивается в щель между шторами.

Пахнет блинами.

На улице лает Гест, кудахчут куры.

А на табуретке возле моей кровати стоит чашка с клубникой.

– Ба-а-а, спасибо!

– Это дед собрал.


Петух

Однажды я возвращалась с поля одна, без Димки.

Мне нужно было только быстро забежать домой за кофтой и вернуться к ребятам.

Я не заметила нашего драчливого петуха.

А он меня заметил.

И погнался.

Петух клевался очень больно и бил шпорами.

Я рванула к дому, споткнулась и упала на жёсткий асфальт.

Колени – в кровь.

Ладони – в кровь.

Я вскочила и с криком помчалась к нашей калитке.

Петух – за мной.

На шум выскочил дед.

Он ничего не спросил.

Молча рванул наперерез, схватил петуха и пошёл с ним во двор.

Из дома показалась бабушка.

– Вась! Ты что?!

– Следи за детьми!

Дед развернулся и ушёл обратно в мастерскую. Через несколько минут оттуда снова донёсся звук циркулярной пилы.

Дед никогда не говорил, что любит меня. Но я всегда это точно знала.

Неправда

У меня был любимый чёрный кролик – Черныш.

Он меня узнавал.

Стоило подойти к клетке – высовывал нос мне навстречу.

А однажды я прибежала и не увидела его.

– Ба-а-а, а где Черныш?

– Крыса убила кроликов.

Черныша больше не было.

В другой раз за мной пришла наша кошка Муська.

Позвала.

Я пошла за ней и увидела, как рождаются котята.

Потом понеслась к бабушке:

– Ба-а-а! Там Муська котят родила! А я пошла гулять!

– Беги. Только чтобы я тебя от калитки видела!

Я убежала.

А когда вернулась, вспомнила:

– Ба-а-а, а где котята?

– Кошка спрятала от людей.

Иногда ребёнку не обязательно знать всю правду деревенской жизни.

Воронёнок

– Димка, смотри! Птенец!

– Где?

– Да вот же! Под ёлкой!

Бабушка посмотрела.

– Это воронёнок. Смотрите, где-то рядом ворона должна быть. Не трогайте.

Мы посмотрели.

Походили.

Подождали.

– Ба-а-а, нет никого. Он сирота. Давай его спасём!

– Как вы его спасёте? Вы же не знаете, чем его кормить и как за ним ухаживать.

Мы с Димкой переглянулись.

Вопрос показался нам несложным.

– Ну что едят птицы? Червяков. Хлеб. Мы с Димкой будем копать червей и кормить его.

– Бог с вами. Только меня не дёргайте!

Разрешение было получено.

Мы погрузили воронёнка в корзину для грибов и накрыли сверху курткой – он пытался нас клюнуть.

– Есть хочет!

– Надо скорее домой. Червей копать!

И тут же:

– Ба-а-а, пошли домой! Уже грибов хватит!

Бабушка еле поспевала за нами из леса.

Мы примчались на дачу и начали перекапывать огород там, где она разрешила.

Накопали целую кастрюльку червей и жуков.

Правда, кастрюлька была из моего детского набора кукольной посуды.

Воронёнок съел всё мгновенно.

Мы посмотрели на пустую кастрюлю.

– Пошли копать ещё.

– Ужас какой прожорливый.

До обеда мы перекопали половину разрешённого огорода.

Воронёнок съел всё.

– Дим, пойдём обедать. Пусть пока в коробке посидит. Потом хлеба и

молока принесём.

– Бежим, бабушка зовёт!

После обеда мы принесли хлеб и молоко.

Со спокойной душой оставили всё воронёнку.

Вечером хлеб лежал нетронутый.

Молоко было разлито.

– Дим...

– Червей?

– Пошли.

Так прошло три дня.

Воронёнок слабел.

Мы не понимали почему.

А однажды утром в коробке лежало холодное тельце.

Мы рыдали в голос.

Потом решили похоронить его под сиренью.

– Прости нас, Воронёнок. Мы не смогли тебя спасти...

– Дии-и-им, я не могу-у-у...

Мы обещали воронёнку, что будем помнить его всегда и каждый день приходить на могилку.

Сделали красивую могилу.

Украсили её нашими игрушками и цветными стёклышками.

Поставили крестик.

На поле в тот день мы не пошли.

Мы притащили старый сломанный патефон, который нашли на чердаке.

Пружина у него не работала, поэтому Димка крутил пластинку пальцем.

Обычно это было ужасно смешно.

Покрутишь быстро – голос начинает тараторить.

Медленно – становится низким, басовитым.

Мы всегда хохотали.

А в тот день Димка крутил пластинку медленно.

И мы снова рыдали.

На следующее утро мы побежали к могилке.

И остановились.

Её раскопали куры.

Грязное тельце воронёнка лежало снаружи.

– Дим, нужна коробка. И что-нибудь тяжёлое сверху. Они опять

придут.

– Тащи коробку от моей машинки. А я у деда в мастерской видел большой тяжёлый каменный круг.

Мы снова похоронили воронёнка.

С речью.

С цветами.

С оплакиванием.

С коробкой.

И с дедушкиным точильным кругом сверху.

За круг Димке потом, конечно, влетело.

Зато дед дал нам взамен старую и тяжелую железную коробку.

Воронёнок наконец был похоронен надёжно.


Гест

– Дед, не бей его! Не бей!

– Он укусил тебя и должен быть наказан.

Я стояла возле большого деревянного вольера и плакала.

Дед только что несколько раз хлестнул поводком Геста за то, что тот поцарапал мне зубами живот.

– Ладно. Выходи из вольера. Я закрою Геста. И больше к нему не подходи!

Но дед не знал, что было до этого.

Мне и Гесту было примерно по четыре года.

Мы росли вместе.

Гест был огромной восточноевропейской овчаркой. Когда я обнимала его, мои руки даже не сходились у него на шее.

В тот день я решила покататься на нём верхом.

Как на лошадке.

Гест гулял по участку. Я завела его на веранду и стала карабкаться ему на спину.

Гест сел.

Я скатилась вниз.

Залезла снова.

Он опять сел.

Я опять съехала.

Как с горки.

Так продолжалось много раз.

Потом я устала.

И разозлилась.

Я не знала, как заставить огромного Геста меня слушаться.

Поэтому свернула его ухо в трубочку.

И прикусила.

Гест взвизгнул.

Резко повернулся и клацнул пастью, царапнув мне зубами живот.

Я закричала.

Скорее от страха, чем от боли.

На крик прибежал дедушка.

Увидел меня.

Геста.

Царапину на животе.

Этого было достаточно.

– Дед, не бей его! Не бей...

Мне было ужасно стыдно.

Но дедушке я так и не призналась, что первая укусила Геста я.

К его ушам я больше не лезла.

Я очень любила Геста. И он меня. Опекал.

Самое весёлое с Гестом начиналось, когда приезжали родители и мы с папой уходили с ним в лес.

В остальное время Гест сторожил двор – днём жил в вольере, ночью его выпускали на участок.

А в лесу папа спускал его с поводка.

И мы играли в прятки.

Сначала пряталась я.

Папа отпускал Геста искать.

Гест находил меня моментально.

В очередной раз из кустов появлялась довольная собачья морда.

– Пап! Он опять меня нашёл! Не буду с ним больше играть!

– От тебя вкусно пахнет, и Гест бежит тебя поцеловать. Не обижайся.

Давай наоборот? Ты будешь его искать.

Я сразу передумала обижаться.

– Давай!

Теперь папа прятался вместе с Гестом, а искать шла я.

И громко говорила, как раньше говорил папа, когда искал меня:

– А где же Гест? Тут нет... Тут нет... И тут нет...

Гест очень быстро понял правила новой игры.

Он замирал за кустом или деревом.

Правда, прятался не весь.

Попа оставалась снаружи.

Я ходила рядом и продолжала:

– Где же Гест? Нету Геста...

Попа начинала двигаться.

Потом подключался хвост.

Чем ближе я подходила, тем сильнее всё это ходило ходуном.

Я делала вид, что ничего не замечаю.

– Тут тоже нет...

Папа уже смеялся.

Я подходила совсем близко.

– Воооот он!

Гест вылетал из своего укрытия.

Мы с папой хохотали.

Гест снова выиграл в прятки.

И мы шли домой.